Угроза забрать ребенка

«Ведут под конвоем»: как у россиянки в Италии забрали сына

Угроза забрать ребенка

В Италии у россиянки Анны Варгановой соцслужбы южного города Бари изъяли пятилетнего сына. Об этом сообщили в пресс-службе Международного общественного движения «Русские матери». Официально причиной изъятия стало желание россиянки вернуться с сыном на родину — в город Энгельс Саратовской области.

41-летняя мать-одиночка пояснила, что родила мальчика в Италии и воспитывала его сама. Отец не признал ребенка, поэтому в свидетельстве о рождении в соответствующей графе стоит прочерк. Мальчик, как и его мама, имеет единственное гражданство РФ.

Как сообщила координатор движения «Русские матери» Ирина Бергсет, 6 августа Анну вызвали в офис к соцработнику, который оказывал поддержку семье. Тогда женщина рассказала, что собирается вернуться с ребенком на родину.

«Похоже, что именно эти планы россиянки уехать навсегда на родину всерьез «напугали» соцслужбы Италии. Ведь там, как и во всей Европе, это однозначно интерпретируется сейчас как «угроза кражи ребенка в Россию». Чистой воды – русофобия. И вот только за это у Анны «срочно» изъяли в Италии пятилетнего сына.

А заодно быстренько и даже без ее присутствия лишили русскую мать родительских прав на сына. Пока что — временно», — рассказала Бергсет.

Варганова также сообщила журналистам, что после изъятия ребенка ее выселили из общежития, где она проживала.

Дело в том, что еще во время беременности работники итальянских соцслужб якобы предлагали ей отдать сына «в аренду» богатым итальянским семьям, но она отказалась. После этого россиянке предложили помощь в виде комнаты в общежитии.

По мнению самой Варгановой и Бергсет, все это время за семьей «присматривали» и искали богатую семью, которая купила бы мальчика.

Сейчас Варганова может видеть сына лишь в присутствии соцработников. Она знает, в каком городе он находится, но ей неизвестно точное место проживания.

«Его приводят на встречу со мной на час, с двумя соцработниками. Потом его уводят и оглядываются назад, чтобы я не пошла посмотреть, где он живет. Мальчишка говорит: «Я не хочу быть здесь, я не хотел ехать, хочу быть с мамой.

Почему я не могу быть с мамой?» А они отвечают, что это решение судьи.

Один час для свиданий, как заключенного, его ведет конвой, и уводит, голова опущенная, может, его там бьют вообще, я не знаю, где он находится», — сообщила женщина телеканалу РЕН ТВ.

Варганова уже обратилась к президенту РФ Владимиру Путину и российским дипломатам с просьбой оказать ей помощь, чтобы она как можно скорее могла вернуться с сыном в родной Энгельс. Между тем в организации «Русские матери» предполагают, что пятилетний россиянин мог стать одной из жертв банды по торговле детьми.

«Думаю, скорее всего этого русского ребенка в Италии сейчас готовят на «заказное» переусыновление», — пояснила Бергсет.

Летом этого года в Италии прогремело так называемое «Дело ангелов и демонов». Это название придумали итальянские журналисты в связи с тем, что работники соцслужб, которые должны были защищать детей, подозреваются в их продаже.

Около года назад прокурор Валентина Сальви обратила внимание, что в области Эмилия-Романья на севере Италии увеличилось число дел в отношении родителей, которые якобы применяли насилие к своим кровным детям. Впоследствии «пострадавших» детей изымали и передавали на воспитание опекунам. Отметим, что город Бари, где у россиянки изъяли сына, находится на другом конце страны — в южной области Апулия.

В ходе расследования выяснилось, что на территории области действует настоящая организованная банда, которая изымала здоровых детей из семей, а затем за большие деньги передавала их богатым итальянцам, которые по тем или иным причинам не могли завести своего кровного ребенка. По версии следствия, преступную группу организовала руководитель местной социальной службы Федерика Ангинольфи.

Ряд СМИ сообщил, что женщина является ЛГБТ-активисткой, и детей передавали на воспитание преимущественно однополым парам. Так, журналисты опубликовали запись переговоров Ангинольфи с потенциальными приемными ЛГБТ-родителями.

В разговоре подозреваемая обсуждает с «клиентами» свое вознаграждение в размере более €100 тыс. за передачу одного ребенка.

Руководитель соцслужбы обещала, что ребенок не вернется к кровным родителям, поскольку она лично позаботиться, чтобы их репутация была испорчена.

По версии следствия, для осуществления преступной схемы Ангинольфи заручилась помощью психологов из независимого центра помощи жертвам семейного насилия «Гензель и Гретель». Работники центра в отчетах для соцслужб и полиции намеренно писали, что дети якобы подвергались физическому и сексуальному насилию со стороны кровных родственников.

Кроме того, психологов, соцработников и других причастных чиновников подозревают в том, что они лишили детей права общаться с родными родителями, которое обеспечено им итальянским законодательством. На складе, арендованном Ангинольфи и ее сотрудниками, полиция обнаружила и забрала сотни подарков и писем, которые так и не дошли до изъятых детей.

Правоохранительные органы расследуют около 100 случаев незаконного изъятия. В частности следствие считает, что одного из детей Ангинольфи передала на воспитание своей бывшей партнерше Фадие Басмаджи в ее новую семью. В качестве пострадавших по делу проходят не менее шести семей. Около около 30 сотрудников социальных служб и психологов были арестованы по обвинению в соучастии.

Источник: https://www.gazeta.ru/social/2019/09/05/12628165.shtml

Русская печка как повод забрать ребенка из семьи

Угроза забрать ребенка

МОСКВА, 11 дек — РИА Новости, Мариам Кочарян. По закону органам опеки запрещено вмешиваться в дела семьи. Семейный кодекс предусматривает такое право, только когда есть реальная угроза жизни и здоровью детей.

Изъятие ребенка — крайняя мера. Однако зачастую камнем преткновения в детских судьбах становятся жилищно-бытовые условия. В подобных случаях разлука с родителями неминуема.

За что сегодня несовершеннолетних забирают из семей — разбиралось РИА Новости.

Дело Лапшиных

Этой осенью громко прозвучала история многодетной семьи Лапшиных. Под угрозой изъятия детей ввиду непригодных для проживания условий Лапшины сбежали из Вологодской области в глухой поселок Калевальского района Карелии. У Елены и Геннадия шестеро детей.

Претензий к исполнению обязанностей по воспитанию у органов опеки не было. Однако чиновников не устроили бытовые условия в доме, где проживала малоимущая семья. По решению суда мать и отца ограничили в родительских правах. Тогда они и решились на срочный переезд.

В Карелии семью приняли радушно, предоставили небольшую квартиру, обеспечили товарами первой необходимости. Когда рассказ о Лапшиных облетел СМИ, дело получило широкую огласку.

К их дальнейшему жизнеустройству подключились специалисты из аппарата детского омбудсмена Анны Кузнецовой.

Подобное случается нередко. Родители прячут детей, передают их в приюты по собственному заявлению, скрываются от представителей соцслужб. В свою очередь, органы опеки беспокоятся о дальнейшей судьбе изъятых детей. Но при этом выдвигают одинаковые требования как к благополучным, так и к малообеспеченным семьям.

Анечка

Дмитрий (все имена героев изменены по их просьбе) — из поселка Сонково Тверской области. После выпуска из сиротского учреждения он ждал положенного ему социального жилья семь лет. Сейчас ему 31 год. Отец-одиночка. Работает ремонтником искусственных сооружений на железной дороге. Проще говоря, строит каменные мосты. У него самая маленькая зарплата в штате и низкий разряд.

“Я не жалуюсь, работа есть. Только вот жены нет. Она бросила нас, пить начала. А я девочку не отдал, — рассказывает Дмитрий. — Потом жил с другой женщиной, но та постоянно огрызалась на дочку. Тогда мы с Анечкой решили жить вдвоем. Не нужны нам мамы”.

Когда Дмитрию выдали долгожданное жилье, счастью не было предела. Он не глядя подписал договор и переехал из съемной квартиры, которую арендовал в том же поселке, уже в собственный “новый” дом.

“С виду он красивый, а зайдешь — ни газа, ни воды. Все валится, рушится на глазах. Холодно очень, сыро, старая проводка. Как в таком жить с ребенком?” — сетует он.

Отец-одиночка пытался самостоятельно провести газ, утеплить полы, поменять окна. Делал все, что мог, зная, что органы опеки будут проверять.

За полгода до их приезда начал писать жалобы в местную администрацию по социальным вопросам, требуя замены жилья. По закону Дмитрий имеет право встать на учет по предоставлению компенсации за несоответствующие норме условия.

Однако все усилия были тщетны. Администрация отвечала: “На что хватило финансов, то и построили. Стройтесь сами!”

“Я пытался накопить денег на печное отопление. Мы скитались по поселку, боялись, что нас рано или поздно разлучат. Ведь я понимал: жить в таком бараке просто невозможно”, — признается Дмитрий.

https://www.youtube.com/watch?v=9MqgGABmbZg

Опасения были не напрасными.

Долгие переговоры с местной соцзащитой закончились тем, что в конце октября девочку все же забрали и по добровольно-принудительному согласию родителя поместили в реабилитационный центр.

Сейчас Аня находится в детском учреждении для неблагополучных семей Тверской области. Дмитрий навещает ее каждую неделю. Мать не лишена родительских прав, но не принимает участия в судьбе дочери.

Суд одобрил совместное проживание ребенка с отцом. Однако дочь ему вернут, если он найдет деньги на ремонт.

Дмитрий продолжает копить на отопление, вспоминая, как несколько лет назад глава поселкового совета торжественно передал ему ключи от “нового” помещения, поздравил и с гордостью перерезал красную ленточку у порога.

Но, видимо, забыл предупредить новосела о том, что дом — “картонный” и жить в нем невозможно даже при большом желании.

“Папочка! Давай я помогу тебе сделать ремонт!” — так говорит мне дочь по телефону”, — с болью произносит Дмитрий.

По его подсчетам, на ремонт нужно порядка 120 тысяч рублей. Это для самого необходимого. “Анечка — единственный смысл моей жизни. Сам-то я сиротский. Знаю, как хлеб черствый зубами грызть, а девочке моей готов отдать все самое лучшее, но пока денег на это нет”, — вздыхает отец.

Специалист органов опеки и попечительства по Сонковскому району Тверской области Людмила Мельник подтверждает, что жилье Дмитрия действительно ветхое.

Однако для помощи отцу в приобретении нового дома или смены жилплощади нет никаких законных оснований. “Мы можем только оформить ему пособие как малоимущей семье. Ежегодно — не более 6000 рублей, но сомневаюсь, что это изменит ситуацию.

Жилье старой постройки — надо делать ремонт. Отопление — печное. Воду носят с колонок. Такие условия”.

В соцслужбе сообщили, что Дмитрий действительно хочет вернуть дочь обратно, усердно работает. Но принять окончательно решение о месте проживания Ани можно только через суд, которому отец должен доказать пригодность бытовых условий для ребенка.

“Нужна консолидация”

Благотворительный фонд “Константа” в Твери почти десять лет занимается поддержкой семей, нуждающихся в улучшении жилищных условий. Директор фонда Анастасия Кульпетова уверена, что к решению таких проблем следует подключать представителей социально-ориентированных некоммерческих организаций:

“Комплексная работа госслужб и общественников — то, к чему мы должны стремиться. Ни одно государство в мире не может покрыть все нужды населения. Тем более детей без родителей”.

Также Кульпетова отметила, что оперативное межведомственное взаимодействие — ключ к решению бытовых вопросов в неблагополучных или асоциальных семьях. “Изъятие ребенка — стресс для всех.

Поэтому не только органы опеки должны быть включены в процесс, но и администрация города или поселка, детский сад, школа, поликлиника. На всех лежит большая ответственность за детские судьбы.

Родителям тоже следует понимать, что государство не может за них решить все проблемы”, — подытожила собеседница.

Катюша

Конфликтные ситуации с органами опеки случаются повсеместно. История 42-летней Ларисы из Смоленской области — еще один пример. В 2015-м она попала в тюрьму за скупку и сбыт краденого. Когда освободилась, ее ребенок находился в детском доме.

Однако органам опеки не удалось лишить мать родительских прав. Лариса — единственный кровный опекун четырнадцатилетней Кати. Сейчас женщина работает уборщицей в том самом учреждении, где уже несколько лет провела ее дочь.

Матери Катю не отдают: вовсе не из-за судимости, а по причине плохих жилищных условий.

“Мой дом — аварийный. Печное отопление, тусклый свет, старая мебель. Я делаю ремонт, чтобы вернуть дочку”, — рассказывает Лариса.

Она могла бы пойти на другую работу, но для нее важно быть рядом с Катей, наблюдать, как девочка растет.

“У меня небольшой доход, но я коплю с зарплаты для Катюши. То платье ей куплю, то сумочку, то заколки разноцветные — все, как она любит”, — продолжает Лариса.

В доме, в центре комнаты, стоит газовая плита, подключенная к баллону, который при банальном несоблюдении правил безопасности может рвануть.

Ларисе пока удалось сделать лишь небольшой косметический ремонт своими руками. На профессиональную бригаду просто нет денег.

“Готовлю на плите. И греюсь тут же. Да только вот крыша подтекает. Стены разъедает влага, а пол замерзает — разруха”, — говорит Лариса.

Чтобы дочь вернулась домой, ей нужно накопить хотя бы на замену кровли и полов. Помимо этого, у нее должен быть запас дров на зиму — для поддержания температурной нормы в помещении.

Матери-одиночке помогает московский фонд профилактики социального сиротства “Дети наши”. Сотрудники регулярно доставляют ей продуктовую и вещевую помощь. Однако органы опеки ждут капитального ремонта дома, после чего можно будет рассмотреть вопрос о возвращении Кати.

“Сама я не справлюсь. Только если работать на двух или трех работах. А Катюша постоянно просится домой. Каждый день говорит мне тихонько в коридоре детдома: “Забери меня, мама, скорее”, — с горечью произносит Лариса.

Источник: https://ria.ru/20191211/1562226797.html

Спасти из притона: как в России отбирают детей

Угроза забрать ребенка

— В последнее время стало известно о нескольких громких делах, которые связаны с оставлением детей в опасности. У каких родителей можно забрать ребенка и почему?

— Семейным кодексом органы опеки и попечительства наделены правом изымать ребенка из семьи только в одном случае — если его жизни и здоровью угрожает опасность.

Эти ситуации регулирует статья 77: «При непосредственной угрозе жизни ребенка или его здоровью орган опеки и попечительства вправе немедленно отобрать ребенка у родителей (одного из них) или у других лиц, на попечении которых он находится». Просто так ребенка из семьи забрать нельзя.

Поэтому если органы опеки и попечительства получают информацию о том, что ребенку угрожает опасность, то они, соответственно, имеют право прийти, оформить соответствующий акт и забрать ребенка из семьи.

Это все. Дальше, что называется, дело отдается на откуп правоприменителя. Под непосредственной угрозой может пониматься, когда ребенка реально могут убить, а может — когда орган опеки не нашел нужного количества продуктов в холодильнике и говорит: «Мы считаем, что здоровью ребенка угрожает опасность — его здесь недокармливают». Или

пришел представитель опеки, увидел синяк на руке ребенка — и решает, что тоже есть опасность.

Немедленное отобрание оформляется актом органа исполнительной власти, в Москве это решается на уровне района, глава муниципального образования выносит соответствующий акт.

Чиновники обязаны уведомить прокурора и после этого поместить ребенка в соответствующее учреждение, где он будет временно находиться, и после этого обязаны сразу же выйти в суд с ходатайством о лишении родительских прав или об ограничении родительских прав.

— Если говорить о европейском законодательстве, там более четко уточнены эти нормы?

— Разные страны регулируют эти вопросы по-разному, единого стандарта нет.

Что касается, например, скандинавских стран, там механизм настолько драконовский, что ребенка могут забрать только на том основании, что он в садике или в школе заявил, что суп недосоленный или пересоленный или что родители при нем ругались матом.

Там система органов опеки нацелена на то, чтоб забирать ребенка из своих семей и передавать в приемные. Целый бизнес на этом построен. У нас, несмотря на перегибы, эти перегибы все же, как правило, носят единичный характер.

При подключении общественности, средств массовой информации, как правило, права родителей бывают восстановлены. Вспомните ситуацию с матерью-одиночкой из Санкт-Петербурга, страдающей глухотой, там все разрешилось. Другое дело, что органы власти, видимо, не смогли помочь живущей в тяжелых условиях семье, за них это пришлось сделать волонтерам.

— Если говорить о правоприменительной практике, кого чаще всего лишают родительских прав? Это алкоголики-тунеядцы?

— Чаще всего это действительно лица, которые злоупотребляют алкогольными напитками либо принимают наркотики, то есть ведут асоциальный образ жизни. Бывают случаи, когда родители- алкоголики не кормят маленьких детей и ребенок просто может умереть с голоду.

У родителей-наркоманов бывают настолько антисанитарные условия, что ребенку действительно опасно находиться дома: там притон, туда приходят подозрительные личности, там употребляют наркотики и так далее.

— А если говорить о последних случаях: с так называемой, девочкой-маугли или четырьмя детьми в Мытищах, которые не были зарегистрированы. Почему такие случаи остаются без профилактического внимания?

— У органов опеки есть обязанность следить за всеми, но, как правило, это относится к семьям, которые навскидку требуют внимания: это либо многодетные семьи, либо семьи с приемными детьми, либо патронажные семьи.

Следить за каждой семьей без сигнала в задачу органов опеки не входит, потому что тогда численность сотрудников придется доводить до численности полицейских. Наверное, это и не надо.

Действительно, как правило, органы опеки работают по сигналам детских садов и школ, больниц, соседей — по таким обращениям они обязаны проводить проверку.

У самих органов опеки тоже бывают сложности. У коллеги был случай: в Омской области у семьи, употребляющей наркотики, органы опеки долгое время не хотели забирать детей.

Проблема оказалась в том, что они жили в отдаленном районе, специализированное учреждение, куда изъятых из семьи детей необходимо было поместить до принятия судом решения о лишении родительских прав, просто отсутствовало.

В этой связи детей размещали то дома у сотрудницы ПДН, то в больнице, то опять возвращали в семью. В конечном итоге после решения суда о лишении родительских прав детей поместили в дом-интернат.

— Но, например, для школ обращение в опеку или полицию может расцениваться как вынос сора из избы…

— Воспитатели, учителя, медики обязаны сообщать. Но мы знаем, что царицей большинства госучреждений является статистика. И это бич нашей страны. К сожалению, пока мы не научились оценивать учреждения, кроме как на основании статистического учета.

А статистика, к сожалению, иногда играет очень негативную роль.

И вы абсолютно правы: зачастую бывает так, что те же учителя или воспитатели детских садов (а сады и школы сейчас объединяют в большие комплексы) для того, чтобы не допустить снижения рейтинга своих учебных заведений, пытаются скрыть какие-то сигналы, чтобы не получить негативные баллы в рейтинг и не навредить своему учреждению и себе. Здесь можно говорить о перегибах на местах, потому что законодательно у нас все нормально отрегулировано. Просто надо с такими случаями бороться, и, может быть, сделать так, чтобы подобная информация не влияла на имидж учреждения.

— В истории с жительницей Екатеринбурга, которая перенесла операцию по удалению груди, тоже была угроза для детей?

— В каждой ситуации надо разбираться индивидуально. Вероятно, что вопрос о том, чтобы изъять детей, встал перед органами в связи с психическим здоровьем приемного родителя. Что касается приемных детей, то со стороны органов опеки обязан быть серьезный дополнительный контроль.

Если говорить в целом, то если есть подтвержденные документально — соответствующими экспертизами, — данные о том, что детям может угрожать психическое нездоровье приемного родителя, тогда применяются меры.

Все, что касается детей, — всегда очень сложные и тонкие процессы. Мы, например, вели громкое дело жителя Подмосковья: его супруга родила мертвого ребенка, украла другого и мужу сказала, что она его родила, а выяснилось это через два года.

Женщину привлекли к уголовной ответственности, слава богу, не посадили, а ребенка забрали.

К сожалению, отцу, который два с лишним года воспитывал этого ребенка, не дали возможность вести дальнейшее усыновление: суд счел, что в приемной семье другой ребенку будет лучше.

Могу сказать, что каждое дело сложное, индивидуальное, тут необходимо обязательно подключать специалистов-психологов, необходимо очень плотно и тщательно работать с органами опеки, потому что любая ситуация должна решаться в первую очередь в интересах детей.

Источник: https://www.gazeta.ru/comments/2019/06/02_a_12319585.shtml

Мои соседи постоянно орут на детей. Я могу вызвать опеку?

Угроза забрать ребенка

Иногда родители орут на детей. От бессилия, по привычке, после тяжелого дня — всякое случается.

И все больше и больше в соцсетях видео с ругающимися на детей матерями, снятых неравнодушными прохожими, под которыми общий хор комментаторов вопит: звоните в опеку, вызывайте полицию! Давайте разберемся, что делать, если родители кричат на детей на улице, и вы это видите, или соседи за стеной — вроде благополучные люди — ругают детей так громко, что вас это беспокоит. Звонить или не звонить в опеку? Вызывать или не вызывать полицию? Что вообще делать? А что делать родителям, которые срываются на детей, и окружающих это беспокоит?

Прежде чем вмешаться в ситуацию, подумайте о трех вещах:

• Есть ли угроза безопасности, здоровью, жизни ребенка?

• Вы хотите помочь ребенку или наказать несдержанную на эмоции и на язык мать?

• Вы хотите снять видео, чтобы запостить его в свой блог и получить лайки?

Вариант три — это некрасиво. Вы вмешиваетесь (нагло, бесцеремонно и безответственно) в чужую жизнь. Так делать не нужно.

Если актуален первый вопрос, то стоит вызвать полицию, четко объяснив, что происходит: ребенка избивают, ребенок упал на асфальт и прикрывает голову руками, избивающий родитель выглядит пьяным, ребенок бежит к вам и кричит «спасите меня!»

Когда еще можно вызвать полицию? Когда в криках за стеной есть явные угрозы ребенку — «вот придет отец, еще добавит!», «ах ты тварь, будешь спать на голом полу!».

Если, отвечая на второй вопрос, вы понимаете, что вами движет в первую очередь желание «проучить» эту нерадивую мамашу, лучше остановитесь. И вернитесь к пункту первому.

Далее мы будем говорить о ситуациях, когда физического насилия нет, а родители «только кричат», при этом они не алкоголики, не наркоманы, не лица без определенного места жительства, а обычные люди.

Стоит ли звонить в опеку?

Если нет угрожающей жизни и безопасности ребенка ситуации, органы опеки ничего не будут делать, только посмотрят условия, в которых живет ребенок.

Вы считаете, что у «таких людей, как эти» надо отбирать детей? В приемнике-распределителе кричать будут не меньше, только не будет мамы, и ребёнок будет не дома. В таком сценарии нет ничего, кроме ухудшения положения ребёнка.

Стоит ли вызывать полицию?

Если есть опасность для жизни ребенка — да. Если опасности для жизни ребенка нет, то полицию можно не вызывать.

Что может сделать полиция? Если полицейских пустят в квартиру (а пускать без бумажки из суда не обязаны), то с согласия тех, кто в ней живет, они осмотрят квартиру, пообщаются с ребенком (если родители не против). Если ребенок выглядит нормально и нет оснований полагать, что поведение родителей угрожает его жизни и здоровью, то этим все и ограничится.

Если вы напишете заявление, то полицейские опросят соседей, опросят вас, составят протокол и передадут его участковому разбираться. Участковый может вызвать родителей на беседу или прийти к ним домой. Если они не совершили действий, которые закон относит к жестокому обращению с детьми, то участковый напишет отказ в возбуждении уголовного дела.

Но если жалобы на шумных соседей будут частыми, семью могут поставить на учет в комиссии по делам несовершеннолетних. И органы опеки будут внимательно присматривать за тем, чтобы ребенок вел нормальную жизнь.

Полиция может предотвратить преступление, но в ситуации «штатной» семейной ругани помощи от полиции ребенку не будет — наоборот, ребенок может испугаться, что маму и папу арестуют.

Есть ли смысл пугать соседей полицией и опекой?

Нет. Вы только настроите людей против себя. Или прибавите им нервозности, если они просто сорвались, или нарветесь на грубость, если ругань — их обычная манера общения. Ни от того, ни от другого ребенку лучше не станет.

Дадут ли что-то попытки увещевать родителей, ругающихся на своих детей?

Маловероятно. Взрослые люди негативно относятся к критике, оценке своих действий, когда они об этом не просили. На ваши крики «ты что творишь, ты что кричишь на ребенка?», вам, скорее всего, ответят грубостью или холодной просьбой не вмешиваться. На разъяснения, почему на детей нельзя кричать, ответят, вероятно, тем же. От этого никому не станет лучше, тем более ребенку.

С точки зрения закона

говорит Мария Меркурьева, юрист:

Вызывать полицию. Если обращений будет несколько, включится комиссия по делам несовершеннолетних.  Жаловаться в опеку. Жаловаться в прокуратуру.  Эти органы обязаны защищать детей от насилия.

Даже если вы уже пожаловались, а ничего не изменилось — продолжайте жаловаться. Лучше — письменно. Если они никаких действий не предпринимают, жаловаться можно уже на них — в вышестоящие органы или вышестоящую прокуратуру.

Кроме того, можно по-соседски поговорить с ребенком, если он уже достаточно большой, рассказать, что он может сам обращаться в органы опеки, если в семье сложилась опасная для него ситуация.

С этической точки зрения

говорит Светлана Мохова, кандидат психологических наук, судебный психолог:

В идеале помогут добрососедские отношения. Если они есть, можно поговорить с кричащими соседями и о том, что их крики вам мешают, и спросить, все ли у них в порядке, и предложить какую-то помощь.

С подросшим ребенком соседи, с которыми семья в хороших отношениях, могут поговорить и напрямую, спросить, как ему живется, сказать «приходи, если захочешь поговорить» или «мне небезразлично, как ты себя чувствуешь».

Для родителей добрососедские отношения — это возможность обратиться за помощью и получить поддержку. А в моменты нервных срывов они особенно нужны. От избытка душевного благополучия вряд ли кто станет кричать.

Полицию и опеку стоит вызывать в случае больших опасностей. Чаще всего большой опасности для ребенка от крика родителей нет. А опасности для формирования психики, характера, самооценки полиция и опека не предотвратят, это могут предотвратить неравнодушные люди.

Что делать, если кто-то кричит на ребенка на улице?

Оптимальный вариант, который редко вызывает агрессивную реакцию, — спросить у матери (отца), не нужна ли помощь? И если нужна, оказать эту помощь. Если нет, быть готовыми отойти.

Опека на вызов на улицу не поедет. Полиция поедет, если ребенка бьют, на него замахиваются, если ребенок в крови, если просит вас спасти его от взрослого. То есть, когда есть основания заподозрить физическое насилие.

А что делать, если орущие родители — это вы, и соседи вызвали опеку?

Опека обычно предупреждает о визите, и будет смотреть на то, как вы живете — есть ли у ребенка постель, есть ли в доме еда, есть ли игрушки и книги по возрасту ребенка. Если нет угрозы жизни и здоровью ребенка и в доме все нормально, никаких действий от опеки не последует. У опеки установка: не трогать семью. Но, возможно, вам придется объясниться, рассказать, что у вас произошло.

Если вы не справляетесь — вам нужна психологическая или материальная помощь, — можно спросить опеку, чем они могут помочь (это не значит, что помощь будет оказана, но вопрос о помощи уместен и иногда, по опыту родителей, помогает вообще закрыть вопросы с опекой достаточно быстро).

Если представитель органов опеки решит, что что-то не так, вам дадут время исправить ситуацию и придут с повторной проверкой.

Но если обращения в органы опеки продолжаются, ситуация не улучшается, то после третьей проверки семью могут признать находящейся в социально-опасном положении (СОП), тогда появляется риск изъятия детей из семьи.

Нарушают ли родители закон, когда кричат на детей?

Говорит Мария Меркурьева, юрист:

Нарушают. Родители несут ответственность за воспитание и развитие своих детей. Они обязаны заботиться о здоровье, физическом, психическом, духовном и нравственном развитии детей — это статья 63 Семейного кодекса.

Есть еще Декларация прав ребенка и Конвенция о правах ребенка — международные документы, обеспечивающие особую защиту детям как людям, у которых меньше возможностей защищать себя самим.

В соответствии с ними ребенку для полного и гармоничного развития его личности необходимо расти в семейном окружении, в атмосфере счастья, любви и понимания.

Интересы ребенка должны быть предметом основной заботы родителей и государственных органов.

Принципы международных актов более подробно развиты в Законе об основных гарантиях прав ребенка в РФ и применяются судами при рассмотрении любых дел, связанных с детьми.

За неисполнение обязанностей по воспитанию детей установлены разные виды ответственности родителей: уголовная (ст. 156 Уголовного Кодекса РФ), гражданско-правовая (ч. 2 ст. 91 Жилищного Кодекса РФ), административно-правовая (ст. 5.35 Кодекса Российской Федерации об административных правонарушениях), семейно-правовая (ст. 69, 73 Семейного Кодекса РФ).

Является ли ругань насилием над ребенком с точки зрения закона?

Закон защищает ребенка от всех форм физического или психологического насилия, оскорбления или злоупотребления, отсутствия заботы или небрежного обращения, грубого обращения или эксплуатации, включая сексуальное злоупотребление. Предполагается, что ребенка от этого защищают родители, а в случае, если родители не защищают или сами виноваты, вступает в дело государство.

Однако конкретных правил определения, что будет насилием (или не будет) в обыденной жизни, — нет. Главное — это причинение психического или физического вреда ребенку. Вред как основание привлечения к ответственности может быть как реальным (то есть ребенок уже фактически пострадал от криков), так и потенциальным.

Подробное описание насилия есть только в уголовном праве. Уголовная ответственность установлена за неисполнение родительских обязанностей, связанное с жестоким обращением с ребенком.

Жестокое обращение конкретно: лишение питания, обуви и одежды, грубое нарушение режима дня, обусловленного психофизиологическими потребностями ребенка определенного возраста, лишение сна и отдыха, невыполнение элементарных гигиенических норм (влекущее за собой, например, педикулез, чесотку и пр.), невыполнение рекомендаций и предписаний врача по профилактике заболеваний и лечению ребенка, отказ или уклонение от оказания ребенку необходимой медицинской помощи и тому подобное, а также применение к ребенку недопустимых (в правовом и нравственном смысле) методов воспитания и обращения, включающих все виды психического, физического и сексуального насилия над детьми.

Могут ли ребенка изъять из семьи, если родители ругают его на повышенных тонах?

Отобрать ребенка можно при непосредственной угрозе его жизни или здоровью — такова норма статьи 77 Семейного кодекса. Что именно считать непосредственной угрозой – статья не поясняет, то есть это решение остается на усмотрение органов опеки.

Кроме того, полиция может забрать ребенка, если обнаружилась его безнадзорность. Иногда полиция считает, что ребенок безнадзорный даже тогда, когда родители рядом — если, по мнению полиции, родители не в состоянии присматривать за ребенком.

В случае отобрания ребенка органы опеки обязаны оформить акт и в течение нескольких дней уведомить прокуратуру и сдать в суд заявление о лишении или ограничении родительских прав.

Если изымается «безнадзорный» ребенок, то требовать лишения родительских прав не обязательно: когда полиция найдет родителей (или к имеющимся вернется способность присматривать за ребенком) — ребенок возвращается в семью.

Вероятность изъятия без серьезных оснований очень низка. Но она есть, потому что четких правил изъятия нет, и сотрудники опеки могут принять неверное решение.

Источник: https://chips-journal.ru/reviews/cto-delat-esli-roditeli-orut-na-detej

На что имеют право сотрудники опеки? Из-за чего они могут забрать детей? Отвечает президент благотворительного фонда «Волонтеры в помощь детям-сиротам» Елена Альшанская

Угроза забрать ребенка

Многие родители подвержены фобии, связанной с органами опеки: придут люди, увидят, что на полу грязно, найдут синяк у ребенка и заберут его в детский дом. «Медуза» попросила президента фонда «Волонтеры в помощь детям-сиротам» Елену Альшанскую рассказать, на что имеют право сотрудники опеки и какими критериями они руководствуются, когда приходят в семью.

Вообще закон предполагает только один вариант «отобрания» ребенка из семьи не по решению суда. Это 77-я статья Семейного кодекса, в которой описывается процедура «отобрания ребенка при непосредственной угрозе его жизни или здоровью».

Только нигде вообще, ни в каком месте не раскрывается, что называется «непосредственная угроза жизни и здоровью». Это решение полностью отдают на усмотрение органов. И в чем они эту угрозу усмотрят — их личное дело.

 Но главное, если все же отобрание происходит, они должны соблюсти три условия. Составить акт об отобрании — подписанный главой муниципалитета. В трехдневный срок — уведомить прокуратуру. И в семидневный срок подать в суд на лишение либо ограничение прав родителей.

То есть эта процедура вообще пути назад для ребенка в семью не предусматривает.

Если сотрудникам опеки непонятно, есть непосредственная угроза или нет, но при этом у них есть какие-то опасения, они ищут варианты, как ребенка забрать, обойдя применение этой статьи.

 Также на поиски обходных путей очень мотивирует необходимость за семь дней собрать документы, доказывающие, что надо семью лишать или ограничивать в правах.

 И мороки много очень, и не всегда сразу можно определить — а правда за семь дней надо будет без вариантов уже требовать их права приостановить? Вообще, никогда невозможно это определить навскидку и сразу, на самом деле.

Как обходится 77-я статья? Например, привлекается полиция, и она составляет акт о безнадзорности — то есть об обнаружении безнадзорного ребенка. Хотя на самом деле ребенка могли обнаружить у родителей дома, с теми же самыми родителями, стоящими рядом. Говорить о безнадзорности в этом смысле невозможно.

Но закон о профилактике беспризорности и безнадзорности и внутренние порядки позволяют МВД очень широко трактовать понятие безнадзорности — они могут считать безнадзорностью неспособность родителей контролировать ребенка.

Полицейские могут сказать, что родители не заметили каких-то проблем в поведении и здоровье ребенка или не уделяют ему достаточно внимания — значит, они не контролируют его поведение в рамках этого закона. Так что мы можем составить акт о безнадзорности и ребенка забрать.

Это не просто притянуто за уши, это перепритянуто за уши, но большая часть отобраний происходит не по 77-й статье. Почему полиция не возражает и не протестует против такого использования органами опеки? Мне кажется, во-первых, некоторые и правда считают, что безнадзорность — понятия такое широкое.

Но скорее тут вопрос о «страшно недобдеть», а если и правда с ребенком что-то случится завтра? Ты уйдешь, а с ним что-то случится? И ответственность за это на себя брать страшно, и есть статья — за халатность.

Второй, тоже очень распространенный вариант — это добровольно-принудительное заявление о размещении ребенка в приют или детский дом, которое родители пишут под давлением или угрозой лишения прав. Или им обещают, что так намного проще будет потом ребенка вернуть без лишней мороки. Сам сдал — сам забрал.

Самое удивительное и парадоксальное, что иногда получается, что, выбирая другие форматы, органы опеки и полиция действуют в интересах семьи и детей.

Потому что, если бы они все-таки делали акт об отобрании, они бы отрезали себе все пути отступления — дальше по закону они обязаны обращаться в суд для лишения или ограничения родительских прав. И никаких других действий им не приписывается.

А если они не составляют акт об отобрании, то есть всевозможные варианты, вплоть до того что через несколько дней возвращают детей домой, разобравшись с той же «безнадзорностью». Вроде «родители обнаружились, все замечательно, возвращаем».

Опека никогда не приходит ни с того ни с сего. Никаких рейдов по квартирам они не производят. Визит опеки, как правило, следует после какой-то жалобы — например, от врача в поликлинике или от учителя.

Еще с советских времен есть порядок: если врачи видят у ребенка травмы и подозревают, что тот мог получить их в результате каких-то преступных действий, он обязан сообщить в органы опеки.

Или, например, ребенок приносит в школу вшей, это всем надоедает, и школа начинает звонить в опеку, чтоб они приняли там какие-то меры — либо чтобы ребенок перестал ходить в эту школу, либо там родителей научили мыть ему голову. И опека обязана на каждый такой сигнал как-то прореагировать.

Формально никаких вариантов, четких инструкций, как реагировать на тот или иной сигнал, нет. В законе не прописаны механизмы, по которым они должны действовать в ситуациях разной степени сложности.

Скажем, если дело во вшах, стоило бы, например, предложить школьной медсестре провести беседу с родителями на тему обработки головы. А если речь о каком-то серьезном преступлении — ехать на место вместе с полицией.

Но сейчас на практике заложен только один вариант реакции: «выход в семью».

О своем визите опека обычно предупреждает — им ведь нет резона приходить, если дома никого нет, и тратить на это свой рабочий день. Но бывает, что не предупреждают. Например, если у них нет контактов семьи. Или просто не посчитали нужным. Или есть подозрение, что преступление совершается прямо сейчас. Тогда выходят, конечно, с полицией.

Поведение сотрудников опеки в семье никак не регламентировано — у них нет правил, как, например, коммуницировать с людьми, надо ли здороваться, представляться, вежливо себя вести.

Нигде не прописано, имеет ли сотрудник право, войдя в чужой дом, лезть в холодильник и проверять, какие там продукты.

С какого такого перепугу, собственно говоря, люди это будут делать? Тем более что холодильник точно не является источником чего бы то ни было, что можно назвать угрозой жизни и здоровью.

Почему это происходит и при чем тут холодильник? Представьте себя на месте этих сотрудников. У вас написано, что вы должны на глазок определить непосредственную угрозу жизни и здоровью ребенка.

Вы не обучались специально работе с определением насилия, не знаток детско-родительских отношений, социальной работы в семье в кризисе, определения зоны рисков развития ребенка. И обычно для решения всех этих задач уж точно нужен не один визит, а намного больше времени.

 Вы обычная женщина с педагогическим в лучшем случае — или юридическим образованием. Вот вы вошли в квартиру. Вы должны каким-то образом за один получасовой (в среднем) визит понять, есть ли непосредственная угроза жизни и здоровью ребенка или нет.

Понятно, что вряд ли в тот момент, когда вы туда вошли, кто-то будет лупить ребенка сковородкой по голове или его насиловать прямо при вас. Понятно, что вы на самом деле не можете определить вообще никакой угрозы по тому, что вы видите, впервые войдя в дом.

У вас нет обязательств привести специалиста, который проведет психолого-педагогическую экспертизу, поговорит с ребенком, с родителями, понаблюдает за коммуникацией, ничего этого у вас нет и времени на это тоже. Вам нужно каким-то образом принять правильное решение очень быстро.

И совершенно естественным образом выработалась такая ситуация, что люди начинают смотреть на какие-то внешние, очевидные факторы. Вы не понимаете, что смотреть, и идете просто по каким-то очевидным для вас вещам, простым: грязь и чистота, еда есть — еды нет, дети побитые — не побитые, чистые — грязные.

То есть по каким-то абсолютно очевидным вещам: у них есть кровать — или им вообще спать негде, и валяется циновка на полу, то есть вы смотрите на признаки, которые на самом деле очень часто вообще ни о чем не говорят.

Но при этом вы поставлены в ситуацию, когда вы должны принять судьбоносное решение в отсутствие процедур, закрепленных экспертиз, специалистов, вот просто на глазок и сами.

Пустые бутылки под столом? Да. Значит, есть вероятность, что здесь живут алкоголики. Еды в холодильнике нет? Значит, есть вероятность, что детям нечего есть и их морят голодом.

При этом в большинстве случаев все-таки сотрудники органов опеки склонны совершенно нормально воспринимать ситуацию в семье, благоприятно. Но у них есть, конечно, какие-то маркеры, на которые они могут вестись, на те же бутылки из-под алкоголя например.

Риск ошибки при такой вот непрофессиональной системе однозначно есть. Но вообще эти сотрудники — обычные люди, а не какие-то специальные детоненавистники, просто у них жуткая ответственность и нулевой профессиональный инструмент и возможности.

И при этом огромные полномочия и задачи, которые требуют очень быстрого принятия решений. Все это вкупе и дает время от времени сбой.

Если говорить о зоне риска, то, конечно, в процентном отношении забирают больше детей из семей, где родители зависимы от алкоголя или наркотиков, сильно маргинализированы. В качестве примера: мама одиночка, у нее трое детей, ее мама (то есть бабушка детей) была алкогольно зависимой, но вот сама она не пьет.

Уже не пьет, был период в молодости, но довольно долго не пьет. И живут они в условиях, которые любой человек назвал бы антисанитарными. То есть очень-очень грязно, вонь и мусор, тараканы, крысы бегают (первый этаж).

Туда входит специалист органа опеки, обычный человек, ему дурно от того, в каких условиях живут дети, и он считает, что он должен их спасти из этих условий.

И вот эти антисанитарные условия — это одна из таких довольно распространенных причин отобрания детей. Но внутри этой грязной квартиры у родителей и детей складывались очень хорошие, человеческие отношения. Но они не умели держать вот эту часть своей жизни в порядке.

По разным причинам — по причине отсутствия у мамы этого опыта, она тоже выросла в этой же квартире, в таких же условиях, по причине того, что есть какие-то особенности личности, отсутствия знаний и навыков.

Конечно, очень редко бывает так, что опека забирает ребенка просто вообще без повода или вот таких вот «видимых» маркеров, которые показались сотрудникам опеки или полиции значимыми. 

в СМИ и обыденное мнение большинства на эту тему как будто делят семьи на две части. На одном краю находятся совершенно маргинальные семьи в духе «треш-угар-ужас», где родители варят «винт», а младенцы ползают рядом, собирая шприцы по полу.

А на другом краю — идеальная картинка: семья, сидящая за столиком, детишки в прекрасных платьях, все улыбаются, елочка горит. И в нашем сознании все выглядит так: опека обязана забирать детей у маргиналов, а она зачем-то заходит в образцовые семьи и забирает детей оттуда.

На самом деле основная масса случаев находится между этими двумя крайностями. И конечно, ситуаций, когда вообще никакого повода не было, но забрали детей, я практически не знаю. То есть знаю всего пару таких случаев, когда и внешних маркеров очевидных не было, — но всегда это была дележка детей между разводящимися родителями.

А вот чтобы без этого — не знаю. Всегда есть какой-то очевидный повод. Но наличие повода совсем не значит, что надо было отбирать детей.

В этом-то все и дело. Что на сегодня закон не предусматривает для процедуры отобрания обратного пути домой. А в рамках разбора случаев не дает четкого инструмента в руки специалистам (и это главное!), чтобы не на глазок определить экстренность ситуации, непосредственность угрозы.

И даже тут всегда могут быть варианты. Может, ребенка к бабушке пока отвести. Или вместе с мамой разместить в кризисный центр на время. Или совсем уж мечта — не ребенка забирать в приют из семьи, где агрессор один из родителей, а этого агрессора — удалять из семьи.

Почему ребенок становится зачастую дважды жертвой?

Надо менять законодательство. Чтобы не перестраховываться, не принимать решения на глазок. Чтобы мы могли защищать ребенка (а это обязательно надо делать), не травмируя его лишний раз ради этой защиты.

Записал Александр Борзенко

Источник: https://meduza.io/feature/2017/01/26/na-chto-imeyut-pravo-sotrudniki-opeki-iz-za-chego-oni-mogut-zabrat-detey

101Адвокат
Добавить комментарий